билингвальные книги

книги два языка

Евгений Евтушенко , 'Ольховая сережка', перевод на английский Алик Вагапов

'The catkin from an alder-tree', Yevgeny Yevtushenko, Translated by Alec Vagapov

The instant a catkin

falls down on my palm from an alder

or when a cuckoo

gives a call, through the thunder of train,

attempting to give explanation to living

I ponder

and find it impossible

to understand and explain.

Reducing oneself

to a speck of a star-dust is trivial,

but certainly wiser

than being affectedly great,

and knowing one's smallness

is neither disgrace nor an evil,

it only implies our knowledge

of greatness of fate.

The alder-tree catkin is light

and so airy and fluffy;

you blow it away, —

and the world will go wrong overnight.

Our life doesn't seem

to be petty and trifling

for nothing in it is a trifle

and nothing is slight.

The alder-tree catkin

is greater than any prediction,

and he who has quietly broken it

won't be the same.

We cannot change everything now

by our volition,

the world tends to change anyway

with the change of ourselves.

And so we transform

to assume quite a different essence

and go on a voyage

to a desolate land, far from home,

we don't even notice

and don't realize our presence

on board an entirely different ship,

in a storm.

And when you are seized

with a feeling of hopeless remoteness,

away from the shores

where the sunrise amazed you at dawn,

my dear good friend, don't despair

and please don't be hopeless, —

believe in the black frightening harbors,

so strange and unknown.

A place, when remote, may be frightening

but not when it's near.

There's everything there:

eyes, voices, the lights and the sun...

As you get accustomed

the creak of the shadowy pier

will tell you that there're can be more

piers and harbors than one.

Your soul clears up,

with no malice against the conversion.

Forgive all your friends

that betrayed you, or misunderstood.

Forgive your beloved one

if you don't enjoy her affection,

allow her to fly off your palm

like a catkin, for good.

And don't put your trust in a harbor

that gets too officious.

An endless and harbourless vast

is what you must have on the brain.

If something should keep you pinned down

just get off the hinges

And go

on a lasting disconsolate voyage once again.

«Whenever will he come to reason?» —

some people may grumble.

You don't have to worry,

you know that one cannot please all.

The saying that «all things must pass»

is a treacherous babble

if all things must pass,

then it isn't worth living at all.

What can't be explained

isn't really absolute nonsense.

So don't be embarrassed

by revaluation of things, —

There won't be a fall nor a rise

in the prices of our life since

the price of a thing of no value

remains as it is

...Now why do I say it?

Because a cuckoo, silly liar,


that I'm going to live a long life

Now why do I say it?

Well, there is an alder-tree flower,

a catkin, which, quivering,

rests on my palm as if live...

Уронит ли ветер

в ладони сережку ольховую,

начнет ли кукушка

сквозь крик поездов куковать,

задумаюсь вновь,

и, как нанятый, жизнь истолковываю

и вновь прихожу

к невозможности истолковать.

Себя низвести

до пылиночки в звездной туманности,

конечно, старо,

но поддельных величий умней,

и нет униженья

в осознанной собственной малости —

величие жизни

печально осознанно в ней.

Сережка ольховая,

легкая, будто пуховая,

но сдунешь ее —

все окажется в мире не так,

а, видимо, жизнь

не такая уж вещь пустяковая,

когда в ней ничто

не похоже на просто пустяк.

Сережка ольховая

выше любого пророчества.

Тот станет другим,

кто тихонько ее разломил.

Пусть нам не дано

изменить все немедля, как хочется, —

когда изменяемся мы,

изменяется мир.

И мы переходим

в какое-то новое качество

и вдаль отплываем

к неведомой новой земле,

и не замечаем,

что начали странно покачиваться

на новой воде

и совсем на другом корабле.

Когда возникает

беззвездное чувство отчаленности

от тех берегов,

где рассветы с надеждой встречал,

мой милый товарищ,

ей-богу, не надо отчаиваться —

поверь в неизвестный

пугающе черный причал.

Не страшно вблизи

то, что часто пугает нас издали.

Там тоже глаза, голоса,

огоньки сигарет.

Немножко обвыкнешь,

и скрип этой призрачной пристани

расскажет тебе,

что единственной пристани нет.

Яснеет душа,

переменами неозлобимая.

Друзей, не понявших

и даже предавших, — прости.

Прости и пойми,

если даже разлюбит любимая,

сережкой ольховой

с ладони ее отпусти.

И пристани новой не верь,

если станет прилипчивой.

Призванье твое —

беспричальная дальняя даль.

С шурупов сорвись,

если станешь привычно привинченный

и снова отчаль

и плыви по другую печаль.

Пускай говорят:

«Ну когда он и впрямь образумится!»

А ты не волнуйся —

всех сразу нельзя ублажить.

Презренный резон:

«Все уляжется, все образуется...»

Когда образуется все —

то и незачем жить.

И необъяснимое —

это совсем не бессмыслица.

Все переоценки

нимало смущать не должны, —

ведь жизни цена не понизится

и не повысится —

цена неизменна тому,

чему нету цены.

...С чего это я?

Да с того, что одна бестолковая


мне долгую жизнь ворожит.

С чего это я?

Да с того, что сережка ольховая

лежит на ладони и,

словно живая, дрожит